Неточные совпадения
Кутузов, задернув драпировку, снова явился в зеркале, большой, белый, с лицом очень строгим и печальным. Провел обеими руками по остриженной голове и, погасив свет, исчез в темноте более густой, чем наполнявшая комнату Самгина. Клим, ступая на пальцы
ног, встал и тоже подошел
к незавешенному окну. Горит фонарь, как всегда, и, как всегда, — отблеск
огня на грязной, сырой стене.
Ночью больная
нога не позволяла мне сомкнуть глаз, и я несказанно был рад, когда стало светать. Сидя у
огня, я наблюдал, как пробуждалась
к жизни природа.
— Пошли вон! — прогоняли стрелки собак из палатки. Собаки вышли, немного посидели у
огня, а затем снова полезли
к людям. Леший примостился в
ногах у Туртыгина, а Альпа легла на мое место.
— Не бойся, Вася, не бойся! — ободрила она меня, подойдя
к самым
ногам Тыбурция. — Он никогда не жарит мальчиков на
огне… Это неправда!
Она сидела на краю печи, опираясь
ногами о приступок, наклонясь
к людям, освещенным
огнем маленькой жестяной лампы; уж это всегда, если она была в ударе, она забиралась на печь, объясняя...
Он сидел на краю печи, свесив
ноги, глядя вниз, на бедный
огонь свечи; ухо и щека его были измазаны сажей, рубаха на боку изорвана, я видел его ребра, широкие, как обручи. Одно стекло очков было разбито, почти половинка стекла вывалилась из ободка, и в дыру смотрел красный глаз, мокрый, точно рана. Набивая трубку листовым табаком, он прислушивался
к стонам роженицы и бормотал бессвязно, напоминая пьяного...
Я вскочил на
ноги и взял ружье. Через минуту я услышал, как кто-то действительно вышел из воды на берег и сильно встряхивался. В это время ко мне подошли Дерсу и Чжан Бао. Мы стали спиной
к огню и старались рассмотреть, что делается на реке, но туман был такой густой и ночь так темна, что в двух шагах решительно ничего не было видно.
Как это было просто! В самом деле, стоит только присмотреться
к походке молодого человека и старого, чтобы увидеть, что молодой ходит легко, почти на носках, а старый ставит
ногу на всю ступню и больше надавливает на пятку. Пока мы с Дерсу осматривали покинутый бивак, Чжан Бао и Чан Лин развели
огонь и поставили палатку.
— Матушка! Королевна! Всемогущая! — вопил Лебедев, ползая на коленках перед Настасьей Филипповной и простирая руки
к камину. — Сто тысяч! Сто тысяч! Сам видел, при мне упаковывали! Матушка! Милостивая! Повели мне в камин: весь влезу, всю голову свою седую в
огонь вложу!.. Больная жена без
ног, тринадцать человек детей — всё сироты, отца схоронил на прошлой неделе, голодный сидит, Настасья Филипповна!! — и, провопив, он пополз было в камин.
Женя сидела с
ногами на диване, обхватив колени руками. И опять Платонова поразил мрачный
огонь ее глубоких глаз, точно запавших под темными бровями, грозно сдвинутыми сверху вниз,
к переносью.
Я прокрадывался иногда в его горницу так тихо, что он не слыхал, и подолгу стоял там, прислонясь
к печке: Пантелей Григорьич сидел с
ногами на высокой лежанке, куря коротенькую трубку, которую беспрестанно сам вычищал, набивал, вырубал
огня на трут и закуривал.
Большая (и с большою грязью) дорога шла каймою около сада и впадала в реку; река была в разливе; на обоих берегах стояли телеги, повозки, тарантасы, отложенные лошади, бабы с узелками, солдаты и мещане; два дощаника ходили беспрерывно взад и вперед; битком набитые людьми, лошадьми и экипажами, они медленно двигались на веслах, похожие на каких-то ископаемых многоножных раков, последовательно поднимавших и опускавших свои
ноги; разнообразные звуки доносились до ушей сидевших: скрип телег, бубенчики, крик перевозчиков и едва слышный ответ с той стороны, брань торопящихся пассажиров, топот лошадей, устанавливаемых на дощанике, мычание коровы, привязанной за рога
к телеге, и громкий разговор крестьян на берегу, собравшихся около разложенного
огня.
Героем моим, между тем, овладел страх, что вдруг, когда он станет причащаться, его опалит небесный
огонь, о котором столько говорилось в послеисповедных и передпричастных правилах; и когда, наконец, он подошел
к чаше и повторил за священником: «Да будет мне сие не в суд и не в осуждение», — у него задрожали руки,
ноги, задрожали даже голова и губы, которыми он принимал причастие; он едва имел силы проглотить данную ему каплю — и то тогда только, когда запил ее водой, затем поклонился в землю и стал горячо-горячо молиться, что бог допустил его принять крови и плоти господней!
Вспыхнул
огонь, задрожал и утонул во тьме. Мужик подошел
к постели матери, поправил тулуп, окутав ее
ноги. Эта ласка мягко тронула мать своей простотой, и, снова закрыв глаза, она улыбнулась. Степан молча разделся, влез на полати. Стало тихо.
— Пусть же будет по обычаю, — сказал Морозов и, подойдя
к жене, он сперва поклонился ей в
ноги. Когда они поцеловались, губы Елены горели как
огонь; как лед были холодны губы Дружины Андреевича.
Он засучил рукава, плюнул в кулаки и принялся катать правого и виноватого. Разбойники не ожидали такого нападения. Те, которые были поближе, в один миг опрокинулись и сшибли с
ног товарищей. Вся ватага отхлынула
к огню; котел упал, и щи разлились на уголья.
Таким образом его приводят в столовую, откуда заранее вынесена вся мебель, а пол густо застлан соломой… Слона привязывают за
ногу к кольцу, ввинченному в пол. Кладут перед ним свежей моркови, капусты и репы. Немец располагается рядом, на диване. Тушат
огни, и все ложатся спать.
Десятка полтора охочих рук подхватили несчастного Моисея за руки и за
ноги и потащили
к огню, с намерением раскачать его и швырнуть в пламя.
Жандармы стараются оттереть толпу от
огня — масса пятится, опрокидывается на груды вещей, ломает себе шеи, руки и
ноги, падает, давит друг друга, а сзади, между тем, напирают другие массы, которые не видят, что творится впереди, и лезут
к огню с неудержимой силой.
Как всегда, у стен прислонились безликие недописанные иконы,
к потолку прилипли стеклянные шары. С
огнем давно уже не работали, шарами не пользовались, их покрыл серый слой копоти и пыли. Все вокруг так крепко запомнилось, что, и закрыв глаза, я вижу во тьме весь подвал, все эти столы, баночки с красками на подоконниках, пучки кистей с держальцами, иконы, ушат с помоями в углу, под медным умывальником, похожим на каску пожарного, и свесившуюся с полатей голую
ногу Гоголева, синюю, как
нога утопленника.
Генеральша сообразила, что она верно зажгла спичку, наступив на нее и быстро отбросила ее от себя дальше
ногой; но чуть лишь блеснул на полете этот слабый
огонь, она с ужасом ясно увидела очень странную вещь: скрытый портрет Флоры, с выколотыми глазами, тихо спускался из-под кутавшей его занавесы и, качаясь с угла на угол, шел
к ней…
Санин никогда еще не бывал в комнате Джеммы. Все обаяние любви, весь ее
огонь, и восторг, и сладкий ужас — так и вспыхнули в нем, так и ворвались в его душу, как только он переступил заветный порог… Он кинул вокруг умиленный взор, пал
к ногам милой девушки и прижал лицо свое
к ее стану…
Удэхейцы жили в большой, просторной юрте. Старик предложил нам остановиться у него. Обе женщины тотчас освободили нам одну сторону юрты. Они подмели пол, наложили новые берестяные подстилки и сверху прикрыли их медвежьими шкурами. Мы, можно сказать, разместились даже с некоторым комфортом,
ногами к огню и головами
к берестяным коробкам, расставленным по углам и под самой крышей, в которых женщины хранят все свое имущество.
После скудного ужина, состоявшего из сухой юколы, утомленные тяжелыми переходами, мы легли
ногами к огню и мгновенно уснули под завывание пурги и шум морского прибоя.
Летом, в теплую погоду, можно как-нибудь скоротать ночь и без
огня, но теперь, поздней осенью, когда
к утру вода покрывается льдом, без теплой одежды и с мокрыми
ногами это было опасно. Обыкновенно на берегу моря вблизи рек всегда можно найти сухой плавник, но здесь, как на грех, не было дров вовсе, одни только голые камни.
И в теперешнем животном мире мы видим много этой дисгармонии: лягушка и жаба нередко вываливается из страстных объятий самца с продырявленною грудною клеткою и растерзанными внутренностями; ночной мотылек упорно летит на обжигающий его
огонь; краб теряет от испуга свои
ноги; голотурия при прикосновении
к ней выплевывает собственные внутренности; самки многих животных жадно пожирают ими же рожденных детенышей.
Глубоко в глазах Ивана Ильича сверкнул тот же темный, сурово-беспощадный
огонь, каким они загорались при упоминании о Вере. Он сгорбился и, волоча
ноги, пошел
к себе в спальню.
Глеб стоял как прикованный
к земле и задумчиво смотрел под
ноги; губы его были крепко сжаты, как у человека, в душе которого происходит сильная борьба. Слова сына, как крупные капли росы, потушили, казалось,
огонь, за минуту еще разжигавший его ретивое сердце. Разлука с приемышем показалась ему почему-то в эту минуту тяжелее, чем когда-нибудь.
Гришка не успел прийти в себя, как уже в дверях показалось несколько человек. Первое движение Захара было броситься
к лучине и затушить
огонь. Гришка рванулся
к окну, вышиб раму и выскочил на площадку. Захар пустился вслед за ним, но едва просунул он голову, как почувствовал, что в
ноги ему вцепилось несколько дюжих рук.
У спуска
к переправе сбились брошенные повозки, люди, лошади. По высокому берегу промчался мимо артиллерийский поручик. Его лицо было красно, губы бессмысленно бормотали что-то, глаза горели сумасшедшим
огнем. В безумной скачке он мчался куда-то вдоль речки, навстречу лопавшимся шрапнелям, и его
ноги бешено рвали шпорами бока лошади.
Марья Константиновна поцеловала Надежду Федоровну в лоб, перекрестила ее и тихо вышла. Становилось уже темно, и Ольга в кухне зажгла
огонь. Продолжая плакать, Надежда Федоровна пошла в спальню и легла на постель. Ее стала бить сильная лихорадка. Лежа, она разделась, смяла платье
к ногам и свернулась под одеялом клубочком. Ей хотелось пить, и некому было подать.
— О, ирония жизни!.. Какая страшная ирония!.. — воскликнул Миклаков. — Вот вам и могучая воля человека! Все мы Прометеи [Прометей — мифологический герой, титан, похитивший у богов
огонь и прикованный за это Зевсом
к скале.], скованные нуждой по рукам и по
ногам!
И когда придет на тот свет, связанный по рукам и по
ногам, когда возьмут его, чтобы бросить в смолу кипучую, господи, скажет он, я хотел
к тебе в обитель твою, а меня не пустил раб твой Василий: он связал меня по рукам и
ногам, он кидает меня в огнь вечный; свяжи его со мною, ввергни его в
огонь со мною.
Климков согнулся, пролезая в маленькую дверь, и пошёл по тёмному коридору под сводом здания на
огонь, слабо мерцавший где-то в глубине двора. Оттуда навстречу подползал шорох
ног по камням, негромкие голоса и знакомый, гнусавый, противный звук… Климков остановился, послушал, тихо повернулся и пошёл назад
к воротам, приподняв плечи, желая скрыть лицо воротником пальто. Он уже подошёл
к двери, хотел постучать в неё, но она отворилась сама, из неё вынырнул человек, споткнулся, задел Евсея рукой и выругался...
Другой гусар схватил юношу за другое плечо и саблей перерезал веревки, стягивавшие ему
ноги. Стуча сапогами и гремя шпорами, они потащили его на крыльцо. Этот двор был освещен по-прежнему пылающим по середине его костром. В оконцах соседнего домика, примыкавшего
к этому двору, светились яркие
огни.
Для суда над попом Мироном, дьячком Арефой и писчиком Терешкой собрались в Усторожье все: и воевода Полуект Степаныч, и игумен Моисей, и Гарусов, и маэор Мамеев. Долго допрашивали виновных, а Терешку даже пытали. Связали руки и
ноги, продели оглоблю и поджаривали над
огнем, как палят свиней
к празднику. Писчик Терешка не вынес этой пытки и «волею божиею помре», как сказано было в протоколе допроса. Попа Мирона и дьячка Арефу присудили
к пострижению в монастырь.
Матушка сидела перед
огнем в своем кресле и, опустив книзу глаза, грустно смотрела на ярко освещенную
огнем голову Хариты, которая полулежала на разостланной у
ног матери на полу козьей шкуре и, обхватив руками матушкины колена, прислонилась
к ним головою.
При слабом свете углей я различал знакомые мне спины,
ноги, головы; в числе последних был и рекрутик, который, придвинувшись
к самому
огню, казалось, спал уже.
Да, это был добрый попик, но умер он нехорошею смертью. Однажды, когда все вышли из дому и пьяный попик остался один лежать на постели, ему вздумалось докурить. Он встал и, шатаясь, подошел
к огромному, жарко натопленному камельку, чтобы закурить у
огня трубку. Он был слишком уж пьян, покачнулся и упал в
огонь. Когда пришли домочадцы, от попа остались лишь
ноги.
Мы разлеглись поудобнее,
ногами к огню, головой наружу, и долго все трое возились, уминая под собой место и выгребая сухие веточки и сосновые шишки, мешавшие лежать.
Властолюбивая и ничем не сдерживаемая, как все египтянки, она совершает над ним что-то ужасное: он чувствует, как она его треплет так, что и земля колеблется под его
ногами и стол дрожит под его головою, а кругом все грохочет, все полно
огня и воды,
огонь смешался с водою, и в таком неестественном соединении вместе наполняют открытую комнату, а мокрое небо, как гигантская тряпка, то нависнет, то вздуется, то рвется, то треплет, хлопая и по нем и по сосудам с вином, и все разбивает вдребезги, все швыряет впотьмах — и блюда и кубки, и сопровождает свое неистовство звоном колокольчиков, пришитых
к краям сдвижной занавески, и треском лопающейся мокрой шелковой материи.
Студент запечатал письмо, аккуратно заткнул для чего-то пробкой чернильницу, встал с кровати и достал из кармана тужурки браунинг. Перевел предохранитель с «sur» на «feu» [«безопасно»… «
огонь» (фр.)]. Расставив
ноги для устойчивости, зажмурился. И вдруг, быстро поднеся обеими руками револьвер
к правому виску, он нажал гашетку.
Пристально глядя на
огонь костра, наполнявший глаза ощущением жара, протягивая
к огню длинные шевелящиеся руки, весь бесформенный в путанице рук и
ног, дрожащих теней и света, Искариот бормотал жалобно и хрипло...
— И то, брат, — сказал он; и сев, достал из ранца обрывок французского синего сукна и стал обвертывать им
ногу. — С пару зашлись, — прибавил он, вытягивая
ноги к огню.
Лошадь Ростова тоже торопилась, била
ногой по мерзлой земле, прислушиваясь
к звукам и приглядываясь
к огням.